Анализ лирики Блока А. А

ЛИРИЧЕСКИЙ ГЕРОЙ И ТЕМА ЖЕНСТВЕННОСТИ. Блок верил в новый мир, в то, что «чаянье грядущего» и есть смысл бытия. С верой в грядущую гармонию была связана идея женской души. Он полагал, что необычайной силой обладала женская душа и в лирике Ф. Тютчева, но только символисты почувствовали катастрофичность мира и возможность его спасения через женское начало.
Влюбленный в Л. Д. Менделееву Блок увидел в своей избраннице земное воплощение Вечной Женственности. Она стала героиней «Стихов о Прекрасной Даме». Прекрасная Дама «зрит далекие миры», она — «царица чистоты», носительница «источника света», Закатная Таинственная Дева, Владычица вселенной, Купина. Блок относился к своей возлюбленной, потом жене мистически, с религиозным чувством, он видел в ней христианский символ: «Я в лучах твоей туманности / Понял юного Христа». Стихам был придан характер молитв.
Однако лирический герой цикла раздвоен: в Вечной Женственности он чувствует и земную женщину. Блок писал Л. Д. Менделеевой о том, что не может «уйти в полную отвлеченность», что она — его «земное бытие». Уже в мистический мир его ранней поэзии входит реальность, которую поэт выразил в теме земной любви: герой желает обнять свою подругу «в упоеньи», настигнуть ее «в терему», «подруга желанная» всходит к нему на крыльцо, обещает отпереть ему дверь «в сумерках зимнего дня». В элегии «Мы встречались с тобой на закате…» (1902) передано чувство лирического героя не к платонической Прекрасной Даме, не к символу, а к земной женщине: «Я любил твое белое платье, / Утонченность мечты разлюбив…» Их встреча — реальность, а не иллюзия; образный ряд конкретен («Ты веслом рассекала залив», песчаная коса, «у берега рябь и камыш»), хоть и вписан в характерный для романтиков и символистов пейзажный и эмоциональный контекст «лазурной тиши», «вечернего тумана», дум о «бледной красе». Блок выразил некоторую чувственную усталость: «Ни тоски, ни любви, ни обиды, / Все померкло, прошло, отошло…», но такое эмоциональное состояние отражало не только интимный опыт поэта, но и опыт любого человека, что отличает стихотворение от романтической элегической традиции. Впоследствии в любовной лирике Блока, будь то циклы «Снежная маска», «Фаина» или «Кармен», тема земной любви обретет самостоятельное, полноценное звучание. В стихотворении «Мы встречались с тобой на закате…» поэт выразил идею символистов о сближении, притяжении идеала и реальности.
Блок полагал, что тайны жизни шире эстетических концепций, что логика или желания людей не могут подменить провидения. В 1905 г. он написал стихотворение «Девушка пела в церковном хоре…». Изображена обстановка церковной службы, использована образность литургических прошений (ектений) о плавающих, путешествующих, страждущих. В церкви девушка поет «о всех усталых в чужом краю, / О всех кораблях, ушедших в море, / О всех, забывших радость свою», и благодаря ее песне прихожане обретают надежду: «Что в тихой заводи все корабли, / Что на чужбине усталые люди / Светлую жизнь себе обрели». В художественной системе стихотворения обозначилось характерное для дальнейших произведений Блока противопоставление белого и черного, света и тьмы, просветленности и незнания: белое плечо, белое платье девушки контрастируют с мраком храма, в котором молятся люди. Стихотворение построено на противопоставлении: вслед за песней девушки и веры прихожан в благодать всех плавающих, путешествующих наступает черед судьбы, Божьей тайны: «никто не придет назад»; человеческому самообману, самоутешению противостоит тяжелая, даже трагическая реальность. Истину чувствует ребенок («И только высоко, у Царских Врат, / Причастный Тайнам, — плакал ребенок / О том, что никто не придет назад»). В романтических мотивах недостижимости желаемого, обреченности, невозможности соединиться с родственными душами Блоком была выражена не только тема провидения, но и его отношение к современности как трагедии.
Ho в стихотворении есть и скрытый смысл. Обратим внимание на то, что голос девушки обращен к Богу, «в купол», сама она — в освещении небесного луча; в стихотворении использован образ корабля — религиозного символа церкви; Царские врата, находящиеся в середине иконостаса, также имеют религиозную символику: через них исходит Господь напитать страждущих Своим Телом и Кровью. Полная истина, таким образом, заключается в том, что никто не вернется к молящимся в храме, но все, о ком молятся, обрели «светлую жизнь» в ином, внеземном мире. Как и образу корабля, второй, символический смысл придан мотиву «чужбины» — не географическому понятию, а мистическому. Потому символический чужой край противопоставлен земному, буквальному смыслу слова «назад» из плача ребенка.
Сложен и размер произведения, оно написано дольником.
Заметьте: если раньше лирика Блока была сосредоточена на чувствах поэта, теперь она обращена к миру. Его поэзия наполнилась образами современников. Это не только девушка из церковного хора или внимающие ей прихожане; это труженики-крестьяне («Тяжко нам было под вьюгами…»), матросы («Ее прибытие»), столкнувшийся с войсками в январе 1905 г. народ («Шли на приступ. Прямо в грудь…»). Если в «Стихах о Прекрасной Даме» идея катастрафичности мира носила довольно условный характер, теперь понятие трагического обрело определенность и выразилось в конкретных проявлениях земного бытия, в том числе и урбанистического. Город в сознании Блока стал образом греха. 25 июня 1905 г. он писал: «Петербург — гигантский публичный дом, я чувствую».
В стихах 1904-1908 гг., объединенных в цикл «Город», прослеживаются традиции «Невского проспекта», «Портрета» Гоголя, «Преступления и наказания» Достоевского. Блоковский Петербург населен нищими, рабочими, блудницами. Среди простонародья, «женских ликов», «веселых и пьяных» обитает лирический герой, которому является Незнакомка. Это город фабричных гудков и ресторанов, голодных и сытых. Блок ввел образ города в библейский контекст; в стихотворении «Невидимка» (1905) появился образ блудницы верхом на звере багряном: «С расплеснутой чашей вина / На Звере Багряном — Жена» — блоковская версия восседавшей на звере багряном апокалиптической матери блудниц с чашей, наполненной нечистотой блудодейства. Черты урбанистического пейзажа — окровавленный язык колокола, «могилы домов», оловянный закат, темно-сизый туман, «серо-каменное тело» города, кровавое солнце.
Лирический герой живет, «топя отчаянье в вине». Он, некогда веривший в свой союз с мистической Прекрасной Дамой, в будущую гармонию, теперь переживает крушение астральных иллюзий: «Давно звезда в стакан мой канула». Так в лирику Блока входил образ Незнакомки; она олицетворяла не только астральные тайны, но и соблазны земного быта. Новое воплощение женского начала уже не было символом абсолютной гармонии. Она являлась лирическому герою то в ресторанах, то в «неосвещенных воротах»; в ее портрете было достаточно много земного; она была звездой, то ли упавшей на землю с небес, то ли падшей. В стихотворении «Твое лицо бледней, чем было…» (1906) выражена трагедия падения: «Поверь, мы оба небо знали: / Звездой кровавой ты текла, / Я измерял твой путь в печали, / Когда ты падать начала».
Одно из самых знаменитых стихотворений цикла — «Незнакомка» (1906). Героиня — одинокая мистическая дева, в облике которой достаточно узнаваемых черт городской красавицы: шелка, «шляпа с траурными перьями», духи, «в кольцах узкая рука». Банальна и обстановка ее встречи с лирическим героем: «горячий воздух дик и глух», «тлетворный дух», переулочная пыль, скука дач, бутафорский блеск кренделя булочной, дамы и «испытанные остряки» и т. д.
В то же время Незнакомка — вестница иных миров, дальнего берега. За ее темной вуалью лирическому герою видится «берег очарованный и очарованная даль». Образ берега со времен романтической лирики обозначал гармонический, свободный, но недостижимый мир. В художественной системе «Стихов о Прекрасной Даме» образ берега также был знаковым, он символизировал драму разъединенности поэта и его мистической избранницы: и лирическому герою «не найти родные берега», и на другом берегу «плачет душа одинокая», и она «на том смеется берегу». В «Незнакомке» астральная дева приблизила мистический мир к реальности, с ней в ресторанный быт проникает ирреальный мир «древних поверий».
Теперь не только она избранная, но и лирический герой — избранник. Оба они одиноки. He только ей, но и ему поручены «глухие тайны». Несмотря на это, в стихотворении прозвучала романтическая тема несбывшегося соединения родственных душ. Однако в «Незнакомке» трагическое решение этой темы обрело дополнительную тональность самоиронии: герой высказывает предположение, не является ли Незнакомка лишь игрой «пьяного чудовища». Ирония позволила лирическому герою разрешить загадку, найти своеобразный компромисс между реальностью и иллюзией. Компромисс, однако, невозможен между Незнакомкой и пригородным бытом, чудесная дева покидает его. Она и реальность — два полюса, между которыми пребывает лирический герой.
В стихотворении не только художественные детали быта и «глухих тайн» составляют антитезу, не только сюжет о Незнакомке основан на противопоставлении ее появления и исчезновения, но и фонетический ряд стихотворения построен по принципу контраста ассонансов и аллитераций. Гармония гласных, созвучная образу Незнакомки, контрастирует с диссонансными, жесткими сочетаниями согласных, благодаря которым создается образ реальности. Фонетика стихотворения выражает пластику образа Незнакомки: шипящие передают проникновение одетой в шелка героини в суету быта.
Двойственность как принцип поэтики стихотворения выразилась и в приемах изложения происходящего. В «Незнакомке» есть описательное начало, последовательность, неспешность в выстраивании художественных деталей; есть подобие сюжетности, которое позволило исследователям рассматривать стихотворение как балладу. В то же время «Незнакомка» импрессионистична. Героиня — плод воображения лирического героя настолько, насколько для импрессиониста мир адекватен его чувственным ощущениям и ожиданиям, череде эмоциональных состояний, потоку запахов и цветовых образов. Пригородные остряки, дамы, пьяницы ясны, типичны, их действия определенные, целенаправленные, понятные, чего не происходит с Незнакомкой. Поэтике импрессионизма свойственна инертность: лирический герой просто ведом своим воображением, никакого дальнейшего развития действия, инициативы не последует.
Тема «Незнакомки» развита и в стихотворении «Там дамы щеголяют модами…», однако в нем Блок, усилив реалистическое начало, «недостижимой и единственной», очаровавшей лирического героя звезде придает не только внешние, как это было в «Незнакомке», но и внутренние черты городской красавицы. Она сроднилась с пошлой реальностью: она «вином оглушена», некогда полная тайн вуаль стала просто вуалью в мушках, в ее портрете появились мелкие черты, в ее характере угадываются земные противоречия героинь Достоевского: «Она — бесстыдно упоительна / И унизительно горда». Незнакомка появилась и в стихотворениях
1906 г. «Прошли года, но ты — все та же…», «Шлейф, забрызганный звездами…» Этот образ сопровождал воображение Блока не один год. В феврале 1908 г. он написал стихотворения «Я миновал закат багряный…», «Май жестокий с белыми ночами!..», в котором изображена «женщина с безумными очами, / С вечно смятой розой на груди». В 1909 г. Блок создал стихотворение «Из хрустального тумана…», его героиня — явившаяся в ресторан из «неведомого сна» дева со «жгуче-синим взором».
В следующем году было написано стихотворение «В ресторане», в котором когда-то мистическая дева «Незнакомки» трансформировалась в ресторанную соблазнительницу с надменным взором: «Ho из глуби зеркал ты мне взоры бросала / И, бросая, кричала: Лови!..» В этом образе нет импрессионистичности. Адаптация и лирического героя, и женщины к богемной жизни совершилась, мистика уступила место прозе жизни, астральные отношения — флирту. В героине отсутствует гармония, в ее душе та же какофония, хаотичность, что и в ресторанном мире: цыганка «визжала заре о любви», ее монисто «бренчало», струны «грянули», смычки запели «исступленно», но и избранница говорила «намеренно резко», она «рванулась движеньем испуганной птицы», ее шелка «зашептали тревожно», взоры она «бросала».
В «Незнакомке» сомнения в реальности встречи лирического героя и девы так и не разрешились. В стихотворении «В ресторане» встреча состоялась, причем в такой же банальной обстановке: фонари, которые в цикле «Город» ассоциировались с пороком, смычки поют о любви, атрибуты цыганщины, романтической во времена пушкинских «Цыган» и романсов Я. Полонского, Ап. Григорьева, но в блоковском стихотворении утратившей романтическое звучание и ставшей признаком праздного быта начала века. Ресторанная этика проявилась и в действии героя: «Я послал тебе черную розу в бокале / Золотого, как небо, аи». Если «Незнакомка» написана четырехстопным ямбом, то «В ресторане» — разностопным анапестом.
Параллельно в лирике Блока в конце 1906 г. появилась героиня поэтических циклов «Снежная маска» и «Фаина», к которой лирический герой испытывал страсть. Стихи посвящались актрисе Н. Н. Волоховой. В новом воплощении женственности выразилось дальнейшее отступление Блока от идеала Прекрасной Дамы. Конечно, в героине «Снежной маски» и «Фаины» была некоторая преемственность от Незнакомки. Об этом свидетельствует образный ряд. Возлюбленная, «сверкнув из чаши винной», змеилась «в чаше золотой», являлась «сквозь винный хрусталь»; лирический герой обращался к избраннице: «Душишь черными шелками, / Распахнула соболя…», «Меня дразнил твой темный шелк». Строка «Девичий стан, шелками схваченный» преобразилась в строку «Тонкий стан мой шелком схвачен»; повторились и образы дали, вуали: «Как за темною вуалью / Мне на миг открылась даль…» В одном из стихотворений он назвал ее Незнакомкой.
В циклах запечатлен переход лирического героя от созерцательности к метели, по Блоку — мятели, т. е. тревоге, от мечты к инициативе, от статики к динамике. Блок воспел «земную красоту»: «Мне слабость этих рук знакома, / И эта шепчущая речь, / И стройной талии истома, / И матовость покатых плеч». He мечта о свидании с Прекрасной Дамой, не намек на возможное свидание с Незнакомкой, а любовное свидание с героиней «Фаины» становится темой поэзии: «И, словно в бездну, в лоно ночи / Вступаем мы… Подъем наш крут…/ И бред. И мрак. Сияют очи. / На плечи волосы текут / Волной свинца — чернее мрака… / О, ночь мучительного брака!..»
Такой мотив любви-страсти выразил новое блоковское мироощущение. Открытость миру, готовность принять его таким, каков он есть, стала темой стихотворения 1907 г. «О, весна без конца и без краю…». Слово «принимаю» доминирует в образной системе стихотворения. Лирический герой пребывает в согласии с жизнью, нет характерного для романтиков противостояния личности миру, а контрасты, неразрешимые в «Незнакомке», теперь созвучны. Совместимость противоположностей стала знаком гармонии. Потому принимаются удача и неудача, плач и смех, ночные споры и утро, «пустынные веси» и «колодцы земных городов», «простор поднебесий и томления рабьих трудов». Интимный мотив стихотворения подтверждает философскую тему полноты и многоликости жизни: последние четыре строфы — о «враждующей встрече», о любовных отношениях «ненавидя, кляня и любя».
Сознанию Блока чужд абсолютный трагизм: в одни и те же годы в его творчестве появлялся лирический герой, склонный воспринимать жизнь и как воплощение земной пошлости, и как мировую гармонию. Стихотворение вошло в цикл «Заклятие огнем и мраком». Эпиграфом к циклу послужили строки из лермонтовской «Благодарности», в которых выражена близкая Блоку тема благодарности за жизнь не только с радостями, но и с «тайными мучениями страстей», «отравой поцелуя», «местью врагов».
Тема принятия земных испытаний выразилась в любовной лирике Блока, в мотивах благодарности за любовь угасающую и неверную, прощения измены, которые восходят к пушкинскому стихотворению «Как дай вам Бог любимой быть другим». В 1908 г. Блок написал стихотворение «О доблестях, о подвигах, о славе…», в котором рассказывается о драматичных отношениях поэта и Л. Д. Блок. Стихотворение выполнено в жанре послания. Лирический герой обращается к возлюбленной с исповедальным монологом о своих чувствах. Покинувшая его женщина — «милая», «нежная», она вдохновительница его поэзии, она высшая истина, рядом с которой забывались иные идеалы «горестной земли» — доблесть, подвиги, слава. Она же олицетворение его молодости. Расставшись с ней, он расстался и со своими символистскими иллюзиями: любимая ушла, завернувшись в плащ, цвет которого, синий, был знаковым в поэзии символистов. Стихотворение включено в цикл «Возмездие». Утрата любимой женщины — возмездие за иллюзии, за символистскую эстетизацию живой жизни.
В шести строфах описана история любви, композиционно обрамленная изображением любимой («Твое лицо в его простой оправе»). Каждая строфа стихотворения, словно повторяя композиционный принцип пушкинского стихотворения «к***» («Я помню чудное мгновенье…»), сюжетно и эмоционально самостоятельна и выражает определенный период в жизни лирического героя после измены любимой: забвение, желание обрести иные опоры в жизни («Вино и страсть терзали жизнь мою»), стремление вернуть ее любовь, затем муки уступают место иному состоянию — жизнь становится «крепким сном» о ней, о ее уходе и, наконец, смирение, признание невозможности вернуть любовь. Однако драматический финал отличает проблематику стихотворения Блока от «К***».
В 1914 г. был создан цикл из 10 стихотворений «Кармен», в котором главной темой стала сила любви, страсти, вдохновляющей к «творческим снам». Стихи посвящены исполнительнице партии Кармен в опере Бизе Л. А. Андреевой-Дельмас. «Я потерял голову, все во мне сбито с толку…» — отметил увлеченный певицей поэт в записной книжке.
Блок увидел в своей современнице характер обольстительной, не знающей смирения цыганки. Это совмещение женских натур дало результат — «бред моих страстей напрасных». Сюжет об испанской цыганке сроднился с жизнью Петербурга, где «март наносит мокрый снег». Блок создал синкретический образ, в котором не расчленены женская природа, условность сцены, восприятие текста П. Мериме. Об этом синтезе Блок сказал в стихотворениях «Бушует снежная весна…», «Сердитый взор бесцветных глаз…», «О да, любовь вольна, как птица…» и др.
В описании Кармен присутствуют черты Дельмас: ее «нежные плечи», духи, «пугающая чуткость» «нервных рук и плеч», презрение во взгляде, львиное «в движеньях гордой головы». Ho Дельмас или Кармен испытывает ревность к Эскамильо: «He Вы возьметесь за тесьму, / Чтобы убавить свет ненужный, / И не блеснет уж ряд жемчужный / Зубов несчастному тому»? Эта сценическая, условная ситуация стихотворения «Сердитый взор бесцветных глаз…» как бы переносится в петербургскую жизнь в стихотворении «О, да, любовь вольна, как птица…», и что не суждено больше испытать Эскамильо, войдет в жизнь лирического героя: «И в тихий час ночной, как пламя, / Сверкнувшее на миг, / Блеснет мне белыми зубами / Твой неотступный лик».
Такой синтез художественного вымысла и реальности, намеренное включение сценической и литературной условности в судьбу лирического героя создают ощущение прозрачности границ поэтического текста и жизни, свободного перемещения образа в реальность и реальности в художественное пространство.
Любовь и ненависть Кармен чрезвычайны, как и чувства лирического героя. Подобный максимализм — характерная черта и «громады любви», «громады ненависти» лирического героя В. Маяковского. В русской литературе эта особенность восходила к романтической традиции.
В блоковской лирике любовь ассоциируется с природными стихиями. Окно избранницы «месяца нежней», «зорь закатных выше», ее голос наполнен «рокотом забытых бурь», в золоте кудрей проступает «червонно-красное», так же как «ночною тьмой сквозит лазурь», в ее косах — «рыжая ночь», а сердце лирического героя подобно океану.
Эмоциональности и интимности цикла соответствует жанр послания, в котором созданы некоторые его стихотворения. Последнее из них, «Нет, никогда моей, и ты ничьей не будешь…», написано традиционным для послания шестистопным ямбом. Частыми художественными приемами цикла стали сравнения и параллелизмы. Одно из средств изображения чувства в «Кармен» — соединение контрастных смыслов: любовь проявляется в восторге и страхе, «немой жуткости», характеры Кармен и лирического героя выражены в строке «Мелодией одной звучат печаль и радость», герою «печально и дивно» оттого, что приснился сон о возлюбленной, и т. д.
Таким образом, в теме женственности отразились глубокие мировоззренческие изменения поэта на пути «вочеловечения» — от созерцания земной жизни к погружению в живую жизнь. Co временем воплощение женственности предстало в его поэзии в образе России.
ЛИРИЧЕСКИЙ ГЕРОЙ И ТЕМА РОССИИ. Одной из главных тем поэзии Блока, выразившей демократические настроения поэта, его переход к активному восприятию жизни, его ощущение времени, стала тема России. В письме к К. С. Станиславскому от 9 декабря 1908 г. Блок писал, что теме России он посвятил жизнь, что эта тема есть «первейший вопрос, самый жизненный, самый реальный».
В контексте этой темы поэт воспринимал и проблемы взаимоотношений народа и интеллигенции. В 1907 г. началась его переписка с олонецким старообрядцем и одновременно близким к сектантским движениям поэтом Николаем Клюевым,...

в письмах которого он услышал укор себе как представителю дворянского сословия, интеллигенции за равнодушие к судьбе народа. Мысли и цитаты из клюевских писем Блок включил и в драматическую поэму 1908 г. «Песня Судьбы», и в статью «Литературные итоги 1907 года». Блоку был близок толстовский герой — мучимый совестью Нехлюдов из романа «Воскресение», дворянин, поначалу равнодушный к народному миру, а впоследствии всматривавшийся в этот мир и через постижение его бед решавший первейшую для себя духовную задачу преодоления зла через признание себя виноватым пред Богом, через выполнение Христовых заповедей. В статье «Народ и интеллигенция» (1909) поэт писал: «С екатерининских времен проснулось в русском интеллигенте народолюбие и с той поры не оскудевало». Поэт, не без влияния Клюева, пришел к мысли о том, что в свое время народ сметет интеллигенцию, в том числе и его, Блока. Воспринимая такой ход событий как справедливое возмездие, он писал Станиславскому: народ «свято нас растопчет». Позже оправдание народного гнева и ощущение своей вины перед народной Россией оформится в самостоятельную тему в поэме «Двенадцать».
Станиславскому же Блок изложил свою концепцию национального самосознания, свой особый возврат к славянофильству, но без православия и самодержавия. Он не склонен был связывать миссию России и с судьбами славянского мира в целом, со славянством. Россия воспринималась им как нечто самоценное и исключительное.
Тема России в творчестве Блока претерпела довольно сложную эволюцию. В «Стихах о Прекрасной Даме» Блок создал образ пространства, в котором России как таковой еще не было. В «Распутьях» символистские условные образы вроде «чародейного и редкого» тумана уступали место прозаизмам: «Далеко запевает петух», «Потемнели ольховые ветки, / За рекой огонек замигал», печальные поля, серые сучья и т. д.
С «Пузырями земли» в лирику Блока вошел образ России-мифа, которому сопутствовала пантеистическая, дохристианская мистика. Блок писал о полевом Христе как Боге для всякой твари — и человека и нежити: болотных чертенят, карликов, русалок, нимф… Потому в его лирике чертик просится к святым местам, а болотный попик всех любит и за всех молится. Идея единства всего сущего стала центральной в понимании России. Заметим: в поэме «Двенадцать» образ России уже будет представлен как расколотый, враждующий мир. Даже печаль в «Пузырях земли» не являлась антонимом радости. Поэт создал оксюморонные образы: «улыбалась печаль», «В печальном веселье встречаю весну».
Лирический герой почувствовал свою причастность к такой России. Он открывал для себя полевую родину «древесного оргиазма», в которой «соки так и гуляли в лесах и полях», и приходил к мысли о том, что «унизительно не быть одной из этих стихий», как писал он в 1905 г.
Вместе с тем в блоковской версии России обозначились и социальные мотивы. В 1900-х гг. среди блоковских образов появились крестьяне, матросы, рабочие. Январские события 1905 г. стали причиной появления в лирике Блока образа революционного народа. Так, в стихотворении «Шли на приступ. Прямо в грудь…» прозвучал мотив крови, «дали кровавой».
Блок искал свой образ России. В конечном итоге в его творчестве оформилось представление о России многоликой — народной, кроткой, разбойной, эпической, интимной, устремленной, по-степному бескрайней, вольной… В блоковском ощущении России выразились традиции русской литературы предыдущего века, прежде всего Пушкина, Лермонтова, Гоголя. В стремлении быть полезным народной России сказалось влияние поэзии Некрасова. Блоку близка тютчевская концепция «Умом Россию не понять», его вера во «всемирную судьбу» родины, которую пророчил и Гоголь в одиннадцатой главе «Мертвых душ».
Блок, восприняв от предшественников лирическую, интимную трактовку темы России, по-своему интерпретировал пушкинские и гоголевские образы «разгулья удалого» и тоски, тройки, дороги, неведомых равнин, лермонтовские образы «разливов рек», «печальных деревень». Так, в блоковских мотивах иззаботившейся «нищей» России «серых изб» с ее «разбойной красой», острожной тоской песни ямщика, «песнями ветровыми» («Россия», 1908) или в «Буду слушать голос Руси пьяной, / Отдыхать под крышей кабака» («Осенняя воля», 1905) слышен отзвук лермонтовской любви к отчизне: лирический герой «Родины», принимая Россию покрытых соломой изб, взирал «на пляску с топаньем и свистом / Под говор пьяных мужичков», что в свою очередь воспринимается как реминисценция из «Путешествия Онегина», где Пушкин показал и крестьянскую родину: «Перед гумном соломы кучи», «Да пьяный топот трепака / Перед порогом кабака». Лермонтов писал о своей «странной» любви к простонародной России, Блок, как Некрасов, не видит в своем чувстве к такой родине ничего «странного» и в стихотворении «Россия» пишет определенно и о «слезах первой любви», и о любви как о своем кресте («И крест свой бережно несу»). Очевидны в стихотворении и мотивы «Зимней дороги» Пушкина, «Тройки» Некрасова. Реминисцентность-основной композиционный прием «России».
Уже в первой же строфе стихотворения «Россия» дана реминисценция из «Мертвых душ»:
Опять, как в годы золотые,
Три стертых треплются шлеи,
И вязнут спицы росписные
В расхлябанные колеи…
Говоря не о жалости («Тебя жалеть я не умею»), а о любви к России, Блок пишет о любви к России непредсказуемой, стихийной, импульсивной, в которой есть «тоска острожная», «разбойная краса». Судьба России такова, что она может отдать свою красу «чародею», он ее «заманит и обманет», но она выйдет из этих испытаний умудренной и здоровой, проявив свою жизненную силу: «И лишь забота затуманит / Твои прекрасные черты».
Блок делает акцент на женственной сути России («разбойная краса», «прекрасные черты», «плат узорный до бровей», «мгновенный взор из-под платка»), и в этом видит ее жизнестойкость, спасение. Таким образом, спасительная суть идеала Вечной Женственности конкретизировалась в блоковских представлениях о родине.
Если начало стихотворения не предвещает надежды на преодоление многотрудного пути («стертых», «треплются», «вязнут», «расхлябанные»), то две последние строфы мажорные, в духе лирического отступления одиннадцатой главы «Мертвых душ». В них доминирует мотив устремленности России вперед: «И невозможное возможно, / Дорога долгая легка». Тема преодоления, стихийной силы, жизнестойкости выражена и ритмически, стихотворение написано четырехстопным ямбом. Вспомните, что писал Белинский о ямбе «Мцыри»: это размер упругий, он падает, как удар меча.
В 1908 г. Блок создал цикл из пяти стихотворений «На поле Куликовом», который сопроводил примечанием о том, что Куликовская битва — символ русской истории, разгадка которого впереди. Мысль об исторической связи Куликовской битвы и современности высказана и в статье «Народ и интеллигенция»: «Над городами стоит гул, какой стоял над татарским станом в ночь перед Куликовской битвой, как говорит сказание»; татарский стан сравнивался в статье с современной интеллигенцией, ее «торопливым брожением» и «сменой боевых знамен», стан Дмитрия Донского — с состоянием народа начала XX в., когда под внешней тишиной скрывалась подлинная, неизвестная интеллигенции жизнь.
Конкретизированы исторические реалии: «ханской сабли
Сталь», Непрядва, Дон, «Мамай залег с Ордою», «княжеская рать», «трубные крики татар». Лирический герой — один из средневековых воинов. Русские войска «над степью в полночь встали», друг призывает его «острить свой меч». Ho Россия вечная и во времени нерасчленимая, потому лирический герой — современник двух эпох, он переживает тревожный канун Куликовской битвы и канун новых, XX века, «диких страстей». Уже «не слышно грома битвы чудной», но наступают «высокие и мятежные дни», лирический герой слышит «над вражьим станом, как бывало, / И плеск, и трубы лебедей».
Патриотическое чувство лирического героя личное, интимное, в нем выражена потребность человека ощущать свое единство с родиной: «Закат в крови! Из сердца кровь струится! Плачь, сердце, плач…»
Отразившаяся в цикле блоковская концепция судьбы России во многом схожа с пушкинским и гоголевским восприятием родины: в бескрайности степей, в «тоске безбрежной», в «долгом пути», в вечном преодолении исторических испытаний выражена идея бесконечной устремленности России вперед. Ей суждено, по Блоку, вечно пребывать в непокое, в состоянии преодоления, боя. Потому символом России является мчащаяся степная кобылица: «И вечный бой! Покой нам только снится. / Сквозь кровь и пыль… / Летит, летит степная кобылица / И мнет ковыль…»
Символом протяженной во времени тревоги служит образ лебедей: «За Непрядвой лебеди кричали, / И опять, опять они кричат…» Природа — участница событий, предвестница трагедий и русских, и татарских: «Орлий клекот над татарским станом / Угрожал бедой». Заключительному стихотворению цикла «Опять над полем Куликовым…» предпослан эпиграф из стихотворения Вл. Соловьева «Дракон»: «И мглою бед неотразимых / Грядущий день заволокло», в котором выразилась тема всевременности испытаний России. Блок пишет: «Долго будет родина больна».
Ho судьба России хранима заступницей. В образе Вечной Женственности предстает Ta, что была с воинами в «темном поле», освежила кольчугу на плече лирического героя, Чей голос он слышал в крике лебедей, Чей лик блеснул на мече друга. Блок пишет: «И с туманом над Непрядвой спящей, / Прямо на меня / Ты сошла в одежде, свет струящей, / He спугнув коня». Ее нерукотворный светлый лик был на щите воина. Скорее всего, «Ты», «Тобой», «Твой» — перифраз образа Богородицы. Так, «вечный бой» России, вечный непокой в сердце, воинственность русских рассматриваются Блоком как святая миссия: лирический герой, его друг, русские полки, противостоящие «поганой орде», выполняют «святое дело», и «в степном дыму блеснет святое знамя». Образ Богородицы кульминационный в теме женственности; в цикле упомянута «светлая жена», которая помянет лирического героя «за раннею обедней», есть и образ матери («И вдали, вдали о стремя билась, / Голосила мать»).
Развитию мотива российского непокоя способствует образный ряд, в том числе фонетика, ритм, интонация стиха. В стихотворении «Река раскинулась. Течет, грустит лениво…» образу ленивой реки соответствует протяженный поток гласных. Вторая строфа, ломая спокойную интонацию, начинается со звонкого возгласа «О, Русь моя!» и вводит в стихотворение мотив пути. Четвертая строфа начинается с коротких фраз, которые придают ритму стихотворения стремительность, а эмоциональному содержанию — ощущение тревоги: «Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами / Степную даль». Далее в художественную систему введен образ движения — степной кобылицы. Седьмая, заключительная, строфа раскрывает тему трагедий и их преодолений: «Закат в крови! Из сердца кровь струится! / Плачь, сердце, плачь… / Покоя нет! Степная кобылица / Несется вскачь!» Таким образом, стихотворение динамично и в силу смены мотивов, и благодаря специфическим художественным приемам. Такое эмоциональное построение лирической речи называется эмфазой.
В цикле использованы различные стихотворные размеры: ямб, хорей, амфибрахий. Важными в смысловом отношении являются глаголы движения, соответствующие теме исторически обусловленной устремленности России («Наш путь — стрелой татарской древней воли / Пронзил нам грудь»): «летит, летит», «идут, идут», «несется вскачь», «тучей возносилась», «умчались» и др. Частый прием цикла — метафора: «река раскинулась», «грустят стога», «испуганные тучи», «Непрядва убралась туманом» и др. Блок прибегает к лексическим повторам, например в стихотворении «Опять с вековою тоскою…», что придает циклу экспрессию: «Развязаны дикие страсти / Под игом ущербной луны» в конце второй строфы и «И я с вековою тоскою, / Как волк под ущербной луной» в начале третьей строфы. В стихотворные тексты вводится прямая речь. Важное значение для раскрытия содержания цикла играют реминисценции из летописного «Сказания о Мамаевом побоище».
В первом стихотворении цикла «На поле Куликовом» поэт обращался к России: «Жена моя!». В стихотворении «На железной дороге…» (1910) родина ассоциировалась с образом девушки «в цветном платке, на косы брошенном». Этот же мотив мы видели в «России». Идея женственной ментальности России достаточно традиционна; она высказана в работах славянофилов, развита в концепциях философов Серебряного века — Вл. Соловьева, В. Розанова, Н. Бердяева. В стихотворении «Русь» (1906) лирический герой воспринимал родину как женщину: «Ты и во сне необычайна. / Твоей одежды не коснусь». В стихотворении «В густой траве пропадешь с головой…» (1907) родина опять же предстала в образе женщины: «Обнимет рукой, оплетет косой / И, статная, скажет: «Здравствуй, князь»». В «Осеннем дне» (1909) лирический герой говорил нищей стране: «О, бедная моя жена».
В сознании Блока эта традиция усилилась благодаря отношению к женственному как спасительному. Однако в стихотворении «На железной дороге» скорее звучит тема ответственности человека за родину, за ее спасение. Доминирующий мотив стихотворения, — совесть, чувство вины лирического героя за беззаботную молодость, за равнодушие к народной России: «Так мчалась юность бесполезная, / В пустых мечтах изнемогая…» Лирический герой упрекает себя за невнимание к людским бедам: «Так много жадных взоров кинуто / В пустынные глаза вагонов».
Такие обобщения способствуют символизации конкретной ситуации — первая строфа представляет жанровую картину:
Под насыпью, во рву некошеном,
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на косы брошенном,
Красивая и молодая.
Две последующие строфы содержат сюжет о привычном пути девушки через лес к железнодорожной платформе, о том, как она встречала мчавшиеся поезда, символизирующие в стихотворении чужую и манящую жизнь: «Быть может, кто из проезжающих / Посмотрит пристальней из окон». В стихотворении Блока узнаваема реминисценция из «Тройки» Некрасова: молодая крестьянка «жадно» смотрит на дорогу, по которой промчался корнет. И в том и в другом стихотворении в реалистически описанной бытовой ситуации скрыта тема несопряженности, чуждости двух миров — крестьянской России и России просвещенных сословий. Блок усиливает текстовые ассоциации шестой строфой:
Лишь раз гусар, рукой небрежною
Облокотись на бархат алый,
Скользнул по ней улыбкой нежною…
Скользнул — и поезд в даль умчало.
Эти же фрагменты стихотворения Блока обнаруживают еще одну реминисценцию — из «Воскресения» Л. Толстого. Имеется в виду эпизод, в котором горничная Катюша Маслова, жадно всматриваясь в окно вагона, видит там соблазнившего ее молодого барина Нехлюдова. Сравните: «Катюша накрылась платком, подобралась и побежала на станцию. Катюша, хотя и знала хорошо дорогу, сбилась с нее в лесу и дошла до маленькой станции. Выбежав на платформу, Катюша тотчас же в окне вагона первого класса увидела его. В вагоне этом был особенно яркий свет. На бархатных креслах сидели друг против друга два офицера без сюртуков и играли в карты. Один из игравших встал с картами в руках и стал глядеть в окно. «Пройдет поезд — под вагон, и кончено,» — думала между тем Катюша…». Сближает оба текста и тема любви: «Любовью, грязью иль колесами / Она раздавлена — все больно».
В стихотворении использованы такие приемы, как повтор (описанная в первой строфе ситуация повторяется в пятой строфе: «Ее, жандарма с нею рядом…»), метонимия («Молчали желтые и синие; / В зеленых плакали и пели»), метафора (тоска «свистела», «пустынные глаза вагонов»), эллипс, т. е. пропуск во фразе какого-либо слова («Вставали сонные за стеклами»), сравнение (мчавшегося поезда и промчавшейся юности).
С темой России тесно связана тема жизненных установок лирического героя. Лирический герой третьей книги стихов (1907-1916) был требователен к себе, в нем росла неудовлетворенность своей жизнью, что выразилось в теме праздной души и ее ответственности. Особое осмысление она получила в произведениях с элегической традицией, которой соответствуют интимность, размышления о смыслах бытия, о собственной жизни, об одиночестве и т. д.
В его поэзии была развита мысль о самоценности моментов жизни. Тема стихотворения «Я пригвожден к трактирной стойке…» (1908) — невозвратность мгновений, ностальгия по промчавшемуся счастью: оно на тройке «в сребристый дым унесено», потонуло «в снегу времен, в дали веков». Мотив промелькнувшей жизни выразился в характерных художественных деталях: звук бубенчиков, «сребристый дым», тройка «искры мечет» и т. д. Счастье изменчиво, вслед за ним в судьбе лирического героя наступил период апатии, безволия: «Я пьян давно. Мне все — равно»; он во власти духовного кризиса.
Антитеза состояний радости и апатии выражена в противопоставлении фонетических рядов, звонкие звуки слов «сребристый», «счастье», «унесено», «в снегу», «искры», «струя золотая» контрастируют с глухими: «А ты, душа… душа глухая… / Пьяным пьяна… Пьяным пьяна…» Для раскрытия темы счастья использованы глаголы движения: «унесено», «летит», «захлестнуло», «мечет»; статический образ уныния выражен безглагольными фразами.
Эти же настроения отразились в элегии «Ночь, улица, фонарь, аптека…» (1912). Городской «бессмысленный и тусклый свет» помимо буквального значения имеет и ассоциативный: бессмысленно существование лирического героя, бессмысленно бытие. Жаждущий сопряжения своего внутреннего мира и стихийных, общественных движений России, Блок остро переживал состояния статики, которая в его понимании была сродни смерти. Потому в стихотворении есть строка: «Все будет так. Исхода нет»; потому последний стих — вольный повтор первого стиха: «Аптека, улица, фонарь». Даже смерть не изменит вечной повторяемости («И повторится все, как встарь») образов мира. Описанная в этом стихотворении жизнь бессобытийна, а мотив движения представлен в сниженном варианте, выражен в эмоционально-негативном образе «ледяной ряби канала». Стихотворение включено в цикл «Пляски смерти».
Сопричастный судьбе родины лирический герой переживает периоды и отчаяния и духовного, эмоционального возрождения. В 1913 г. современная жизнь страны представилась поэту нелепицей. Он пытался вернуть своему состоянию «мужественную волю», «творческую волю», о чем записал в дневнике: «Завоевать хотя бы небольшое пространство воздуха, которым дышишь по своей воле…», «Совесть как мучит! Господи, дай силы, помоги мне». Несозвучие поэта с эпохой, неоправдавшиеся надежды на гармонию души поэта и музыки эпохи воспринимались им трагически.
Трагичным было и блоковское ощущение российской современности как безвременья. В написанном дактилем стихотворении «Художник» (1913) мировая скука, став приметой времени, обрекла поэта на творческую неудовлетворенность. По-своему интерпретирована теперь и тема поэта и толпы: поэт поет в угоду толпе, без вдохновения («Крылья подрезаны, песни заучены»). Лирический герой, стремясь преодолеть «скуку смертную», силится прозреть новое; и хотя очертания его неопределенны: то ли «ангел летит», то ли песню поют «сирины райские», то ли осыпается яблоневый цвет, «с моря ли вихрь», — поэту на какое-то время возвращается страстное отношение к жизни, уже не однообразной, а многомерной: «Ширятся звуки, движенье и свет». Ho побеждает скука бытия. В композиции стихотворения использована антитеза, надежде противопоставлена обреченность «неизведанных сил» и творческая обреченность поэта, его разуму — его душа. В художественную систему стихотворения Блок ввел трагический символ поэтического творчества: в клетку заключена «летевшая душу спасти» птица, теперь она «обруч качает, поет на окне».
Однако жизнь страны побуждала поэта к вдохновению, и поэтическому и гражданскому, что мы видим в стихотворениях цикла «Ямбы» (1907-1914). «О, я хочу безумно жить…» (1914) свидетельствует о вере Блока в собственные силы. Поэт преодолел пессимизм, выраженный в «Художнике». Он желает жить заботами эпохи. Теперь он не только певец спасительного женского начала, задача его поэзии — «все сущее — увековечить, / Безличное — вочеловечить, / Несбывшееся — воплотить». Мы видим, что лирический герой, проживая свою «трилогию вочеловечения», в состоянии жить в созвучии со своим временем, взять на себя ответственность за него. В его поэзии нет романтического отстранения лирического героя от мирской суеты, а «жизни сон тяжелый» не является для него бременем.
В цикл «Ямбы» вошло и стихотворение «Земное сердце стынет вновь…» (1914), в котором покою, «красивым уютам» противопоставлены любовь лирического героя к людям, желание активно вторгаться в жизнь, готовность к самопожертвованию: «Ho стужу я встречаю грудью», «Нет! Лучше сгинуть в стуже лютой!» Написанное в жанре стансов с характерными для каждого станса четырьмя стихами, четырехстопным ямбом, строфической замкнутостью, оно выразило гражданскую версию темы о назначении поэта и поэзии, в которой патетика соединена с драматическим, конфликтным настроением. Поэт с гневом готов читать в глазах людей «печать забвенья, или избранья», но он же испытывает к ним «неразделенную любовь», что отличает блоковское решение темы поэта и толпы от ее трактовок Пушкиным в стихотворениях «Поэту», «Поэт и толпа» и Лермонтовым в «Пророке». Цикл «Ямбы» запечатлел лирического героя как человека, которого Блок в одном из писем к Андрею Белому назвал «общественным», «мужественно глядящим в лицо миру… ценою утраты части души». Эту же мысль о синтезе общественного и личного он выразил в поэме «Соловьиный сад» (1915).


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (Пока оценок нет)
Загрузка...
Анализ лирики Блока А. А

Categories: Анализы стихов