Анализ поэмы «Двенадцать» Блок А. А

Название поэмы воспроизводит ключевой новозаветный мотив (двенадцать апостолов Христа. Число главных героев, красногвардейцев, предопределило композицию произведения (двенадцать глав). Согласно блоковской помете на рукописи («И был с разбойником. Жило двенадцать разбойников»), число это восходит также к поэме «Кому на Руси жить хорошо» Н. А. Некрасова. Появление в поэме коллективного, своего рода собирательного образа Двенадцати (персонифицирован, особо показан лишь Петруха, мельком упомянут лишь еще один большевик: «Андрюха, помогай!») красногвардейцев закономерно: Блок хотел изобразить коллективное, по выражению Л. Толстого, «роевое» сознание и коллективную волю, пришедшие на смену индивидуальному началу. Блок исходил из того, что именно русская интеллигенция способна понять и принять революцию. В ответе на анкету «Может ли интеллигенция работать с большевиками?» Блок писал 14 января 1918 г.: «Интеллигенция всегда была революционна. Декреты большевиков — это символы интеллигенции». В этом отношении Блок противопоставлял интеллигенцию буржуазии: «У буржуа — почва под ногами определенная, как у свиньи — навоз: семья, капитал, служебное положение, орден, чин, Бог на иконе, царь на троне. Вытащи это — и все полетит вверх тормашками».
Такая позиция предопределила сатирическое изображение буржуазии и «уходящего мира» в первой главе поэмы. Сначала появляется «старушка», которая «убивается — плачет» и при виде плаката «Вся власть Учредительному собранию!». «Никак не поймет, что значит, / На что такой плакат, / Такой огромный лоскут? / Сколько бы вышло портянок для ребят, / А всякий — раздет, разут…» Это обывательский взгляд постороннего свидетеля событий. Следом появляется «Буржуй на перекрестке», который «В воротник упрятал нос». Поразительное совпадение с этим сатирическим образом находим у М. Цветаевой, вовсе не приветствовавшей революцию, в очерке того же 1918 г. «Октябрь в вагоне»: «Так это у меня и осталось, первое видение буржуазии в России: уши, прячущиеся в шапках, души, прячущиеся в шубах видение шкуры». Затем появляется «Писатель — вития»: «Длинные волосы / И говорит вполголоса: / — Предатели! / — Погибла Россия!» Четвертый герой — «нынче невеселый, / Товарищ Поп». Пятая — «Барыня в каракуле», тоже изображается в сатирическом ключе: «Поскользнулась / И — бац растянулась!» Наконец, появляются проститутки, в которых большевистская критика увидела пародию на революцию:
…И у нас было собрание…
…Вот в этом здании… …Обсудили — Постановили:
На время — десять, на ночь — двадцать пять…
…И меньше — ни с кого не брать…
…Пойдем спать…
Реплики пяти участниц этого разговора отделены друг от друга отточиями.
После проституток появится еще один персонаж — «Бродяга», который неприкаянно «сутулится». Можно допустить, что «бродяга» идентифицируется с «человеком» из «пролога» к поэме: «Черный вечер. / Белый снег. / Ветер, ветер! / На ногах не стоит человек»у который, в свою очередь, восходит к Человеку из «Жизни Человека» Леонида Андреева. Итак, если к семи обозначенным героям добавить пять проституток, получится еще одно символическое число. Двенадцати персонажам-теням из «старого» мира противопоставлены во второй главе поэмы двенадцать красногвардейцев. Из диалога двенадцати красногвардейцев во второй главе читатели узнают о Ваньке, который «сам теперь богат… / Был Ванька наш, а стал солдат!», «сукин сын, буржуй», и о гуляющей с ним Катьке: «А Ванька с Катькой — в кабаке.., / — У ей керенки есть в чулке!»
Портрет Катьки нарисован особенно подробно: «Запрокинулась лицом, /Зубки блещут жемчугом… / Ах ты, Катя, моя Катя, / Толстоморденькая… / У тебя на...

шее, Катя, / Шрам не зажил от ножа. / У тебя под грудью, Катя, / Та царапина свежа!»

В пятой главе звучит «голос» Петрухи. Это он, Петруха, убил офицера, с которым прежде «блудила» Катька: «Гетры серые носила, / Шоколад Миньон жрала, / С юнкерьем гулять ходила — / С солдатьем теперь пошла? / Эх, эх, согреши! / Будет легче для души!»
Как видно из письма иллюстратору «Двенадцати» Ю. П. Анненкову, Блока заботил облик Катьки. Он подчеркивал: «Катька — здоровая, толстомордая, страстная, курносая русская девка; свежая, простая, добрая — здорово ругается, проливает слезы над романами, отчаянно целуется . «Толстомордость» очень важна (здоровая и чистая даже до детскости)».
Шестая глава рисует погоню красногвардейцев за Ванькой и Катькой: «А Катька где? — Мертва, мертва! / Простреленная голова!» Петруха — «бедный убийца», у которого «не видать совсем лица» и руки в крови, оплакивает свою и Катькину загубленную душу: «- Ой, товарищи родные, /Эту девку я любил…/ Ночки черные, хмельные / С этой девкой проводил…»
Но другие красногвардейцы одергивают его, «стервеца», и все вместе они идут на разбой: «Запирайте етажи, / Нынче будут грабежи! / Отмыкайте погреба — / Гуляет нынче голытьба!»
В статье «Интеллигенция и революция» Блок называл народ недавно проснувшимся «Иванушкой-дурачком»: «Что ж вы думали? Что революция — идиллия? Что народ — паинька? Что сотни жуликов, провокаторов, черносотенцев, людей, любящих погреть руки, не постараются ухватить то, что плохо лежит? И, наконец, что так «бескровно» и так «безболезненно» и разрешится вековая распря между «черной» и «белой» костью?» Так прорисовывается подтекст коллизии любовного треугольника между Петькой, Катькой и Ванькой.
В финале поэмы во вьюге, в метели (ср. мотив из пушкинской «Капитанской дочки») «идут без имени святого…» («Ко всему готовы, / Ничего не жаль…») двенадцать красногвардейцев. Позади них плетется «голодный пес», олицетворяющий «старый мир», а впереди — Христос: «…с кровавым флагом, / И за вьюгой невидим, / И от пули невредим, / Нежной поступью надвьюжной, / Снежной россыпью жемчужной, / В белом венчике из роз — / Впереди — Исус Христос».
Блок сам удивлялся: почему Христос? Но ничего с собой не мог поделать: он видел Христа. Дневниковая запись: «Разве я «восхвалял»? (большевиков. — Ред.). Я только констатировал факт: если вглядеться в столбы метели на этом путиу то увидишь «Иисуса Христа». Но я иногда сам глубоко ненавижу этот женственный образ». Но совмещение пролитой крови Катьки и фигуры Христа для Блока эпохи «Двенадцати» органично. Ключ к поэме — идея многозвучия, вобравшего в себя самые разные «голоса» эпохи — от песни до языка плаката.
Впрочем, вскоре Блок разочаровывается в революции и по-другому начинает смотреть на свою поэму. В «Записке о «Двенадцати» он выделил отрезок времени «с начала 1918 г., приблизительно до конца Октябрьской революции (3-7 месяцев)». Передавая ощущение чары (цветаевское слово) того времени, поэт писал: «…в январе 1918 года я последний раз отдался стихии не менее слепо, чем в январе 1907 или в марте 1914 года». Хотя теперь, в апреле 1920 г., он «не мог бы написать того, что написал тогда», но отречься от «Двенадцати» невозможно, ибо поэма была написана «в согласии со стихией…».
Тем не менее в предсмертном бреду Блок требовал от Л. Д. Менделеевой обещания сжечь все до единого экземпляры поэмы «Двенадцать».


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (Пока оценок нет)
Загрузка...
Анализ поэмы «Двенадцать» Блок А. А

Categories: Анализы стихов