Анализ стихотворения “Отговорила роща золотая” Есенина С. А


“Отговорила роща золотая…” – одно из самых “певких” (напевных) стихотворений Есенина, давным-давно положенное на “голос”, оно стало народной песней.
Н. В. Гоголь в знаменитой статье “В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность?” так определил особенность фольклорного лиризма: “В наших песнях… мало привязанности к жизни и ее предметам, но много привязанности… к стремлению унестись куда-то вместе с звуками”.
Соотнеся гоголевское определение с текстом есенинского стихотворения, мы замечаем, что и в этом произведении все, как и в народной песне, проникнуто стремлением “унестись куда-то вместе с звуками”. Под “курлыканье” “отлетающих журавлей”, под “рыдающую дрожь” их прощального “оклика”… Закавыченных слов нет в разбираемом тексте, но они сказаны в других, более ранних вещах, и Есенин уверен, что его читатель их помнит наизусть. За тридевять земель улетают подгоняемые ветром журавли, уносятся куда-то сброшенные березовой рощей пожухлые листья. Куда-то ушли и не вернулись хозяева брошенного дома. А ведь собирались в нем жить, жить-поживать да добра наживать, для того и вскопали в хорошем месте, над голубым прудом, конопляный клин. Вспахали, засеяли, да не сжали. Забытый конопляник отсылает нас к стихотворению Некрасова “Несжатая полоса”. Шепот и ропот

некрасовских колосьев: “Где же наш пахарь? Чего еще ждет?” – тихо вторит и журавлиному рыданью, и горьким грезам конопляника (“О всех ушедших грезит конопляник…”).
Не обнаруживает привязанности к жизни и ее предметам и лирический герой стихотворения; ему ничего не жаль в прошедшем.
Пять раз, слегка варьируя, употребляет Есенин выражения “не жалеют”, “кого жалеть?”, “уж никого не жаль”, “не жаль”. Последнее словосочетание употреблено дважды, причем в первой, второй и четвертой строфах оно, как и в народных лирических песнях, помещено в начале строки, т. е. на самом приметном месте. Сравните:
Есенин:1-я строфа: Уж не жалеют…
2-я строфа: Кого жалеть?
4-я строфа: Не жаль мне лет…
Не жаль души…
Народная песня:Нету милого дружка,
Нету друга, нет подружки,
Нету матушки моей…
Почти в точном соответствии фольклорному канону – особенностям построения лирической необрядовой песни – решена и композиция стихотворения.
Описательная часть (первые две строфы), как и в фольклорных образцах, рисует общую картину:
Отговорила роща золотая
Березовым, веселым языком,
И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком.
Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник –
Пройдет, зайдет и вновь оставит дом. О всех ушедших грезит конопляник
С широким месяцем над голубым прудом.
Описательная, двустрофная часть, помимо того, что объединена общим художественным заданием, связывается в некое целое (и тем самым отделяется от последующей части) еще и сквозной рифмой в четных строках: языком – ни о ком – дом – прудом.
За описательной частью, как и предписано традицией, следует монолог лирического героя (три последующие строфы):
Стою один среди равнины голой,
А журавлей относит ветер в даль.
Я полон дум о юности веселой,
Но ничего в прошедшем мне не жаль.
Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
Не жаль души сиреневую цветь.
В саду горит костер рябины красной,
Но никого не может он согреть.
Не обгорят рябиновые кисти,
От желтизны не пропадет трава.
Как дерево роняет тихо листья,
Так я роняю грустные слова.
Композиционный канон будет нарушен только пристройкой к идеально выверенному веками построению – добавлением шестой, не предусмотренной традиционным планом строфы. Об этой “самовольно” пристроенной строфе поговорим позже, а пока рассмотрим вторую, “законную” часть – монолог лирического героя.
Лирический герой подхватывает и ведет, слегка изменив тональность лирического чувствования, взяв как бы на полтона выше, главные образные темы описательной части: образ роняющего листья дерева, образ отлетающих журавлей, а также ключевые, опорные слова и выражения: веселым – веселой; не жалеют – не жаль мне. Но не для того чтобы переписать по-своему изображенную в описательной части картину поздней осени, а чтобы почти теми же словами и красками, но не теми же средствами передать свое душевное состояние.
В описательной части словосочетание с глаголом жалеть внетекстовых ассоциаций не вызывает. Перенесенное в лирический монолог, оно сразу же выдает свое высокое литературное происхождение: казавшаяся стопроцентно есенинской строка оказывается почти прямой цитатой из стихотворения “Выхожу один я на дорогу…”.
Есенин: “И ничего в прошедшем мне не жаль…”
Лермонтов: “И не жаль мне прошлого ничуть…”
Весьма достойное родословие, если внимательно вслушаться, обнаруживается и у первой строки монолога: “Стою один среди равнины голой…” Она внятно перекликается с первым куплетом знаменитой песни учителя юного Лермонтова А. Ф. Мерзлякова:
Среди долины ровныя,
На гладкой высоте
Стоял-шумел высокий дуб
В могучей красоте…
Разумеется, Есенин не перелистывал стихотворные тома в поисках подходящих цитат. Интуиция и художественный инстинкт случайно, но безошибочно, по мгновенному озарению, выхватили их из запасника памяти и уложили в строку. Однако то, что среди авторов как бы цитат и ассоциативных связей оказались Некрасов, Лермонтов и Мерзляков, а не другие поэты, уже не случайно. Ведь именно они, а не другие создали те таинственные авторские песни, что стали народными и даже потеряли-позабыли имена своих творцов. Иной судьбы в 1925 г. Есенин своим стихам уже не желал… Оттого и вглядывался в шедевры фольклорной безымянной лирики, но не как старательный стилизатор, а как конгениальный мастер – с почтительнопрофессиональным уважением к традиции, но и совершенно свободно.
Взять хотя бы такой устойчиво-традиционный композиционный фольклорный прием, как ступенчатое сужение образа. Он типичен для русской необрядовой песни, но крайне труден для использования в лирическом стихотворении современного типа. Есенин в стихотворении “Отговорила роща золотая…” преодолел эту трудность.
Ступенчатым сужением образа фольклористы называют такое сцепление образов, когда они следуют друг за другом цепочкой – от образа с наиболее широким объемом к образу с наиболее узким содержанием, но и с наиболее важным художественным заданием.
Образ поздней осени в описательной части разбираемого стихотворения и впрямь так широк, что в нем Есенин разместил все, что любил в среднерусском пейзаже: березовую золотую рощу, дом, холм, на холме – конопляник, голубой пруд, рано потемневшее небо, а в нем – широкий месяц и невидимый, но еще слышный клин отлетающих журавлей. А может быть (по контрасту с березовым, ситцевым ландшафтом), и воспоминание о пушкинской медно-бронзовой осени, о его великолепно-царственных рощах, которые отряхают “последние листы с нагих своих ветвей” так, как будто и их “здоровью” “полезен русский холод”, так, словно и они “рады проказам матушки-зимы”!..
…Спускаемся с этой высокой, двустрофной ступени – и попадаем во владения образа уже не столь широкого, серединного, и все же достаточно объемного, чтобы в нем мог раскинуть ветви символический “сад души”, веселый и сиреневый по весне, горько-рябиновый осенью (иному, реальному, саду неоткуда взяться на “голой равнине”). Заметим кстати: красная рябина здесь, как и в народной песне, означает муку-горе-печаль. Но это не единственное и в данном контексте не самое важное ее значение, так как костер в системе есенинских иносказаний – символ творческого горения. Сдвоив (“обвенчав!”) две близкие фигуральности – красную рябину и костер, поэт получил нужный ему образ – рябинового неугасимого огня. Поэтому “не обгорят рябиновые кисти”, сгорая, не сгорают. Видимо, поэтому цикл “Рябиновый костер” заключает последний прижизненный сборник Есенина (“Персидские мотивы”, изд. 1925 г.).
Следующий, последний образ, как и предписывает фольклорный канон, предельно сужен, да и ведет к нему, замыкающему цепочку, уже не ступень, а низкая, высотой в две строки приступочка:
Как дерево роняет тихо листья,
Так я роняю грустные слова…
Узловая завязь природы с сущностью человека (так перевел Есенин на свой образный язык тот прием, который фольклористы называют психологическим параллелизмом) стянута в этом узком месте образной цепочки в такой тугой узел, что образ почти перестает быть образом, превращаясь в некий иероглиф: человек-дерево. Однако именно в силу своей узкости он-то и доводит до четкости формулы вопрос, который лирический герой пытается, но не может разрешить. Что случилось, что сталось и по чьей вине, своей или чужой, он оказался в абсолютном одиночестве: безлиственным деревом на голой, пустыня из пустынь, равнине?
Попытка разрешить этот роковой вопрос – в шестой, последней строфе:
И если время, ветром разметая,
Сгребет их все в один ненужный ком,
Скажите так… что роща золотая
Отговорила милым языком.
Шестая строфа – третья часть стихотворения, или кольцо.
Кольцо – композиционно-стилистический прием, заключающийся в повторении в конце произведения нескольких смысловых или формальных элементов, использованных в его начале.
В кольце разбираемого текста повторены все сквозные рифмы описательной части и начальное двустишие в слегка измененном варианте. (“Отговорила роща золотая березовым веселым языком” – описательная часть; “Скажите так… что роща золотая отговорила милым языком” – кольцо.)
Содержательный повтор выделяет как доминирующий образ золотой рощи и ее березового милого-веселого языка. Рифменный повтор акцентирует, как особо значные, слова, оказавшиеся под двойным рифменным нажимом: разметая – ненужный ком. Это во-первых. Во-вторых, повтор повышает мелодичность кольцевой части. А это, в свою очередь, как бы отторгает и тем самым тоже подчеркивает те элементы, которые мелодику строфы подавляют. Подчеркнуты слова время и ветром: на них падает сильное ритмическое ударение, не свойственное напевному стиху; а также словосочетание “скажите так…”. На этом месте напев словно спотыкается, преодолевая песенному стилю “чужое”, слишком уж разговорное выражение: слова “скажите так…” нельзя спеть, их можно только произнести речитативом.
Кроме того, обращение “скажите так…” вводит в подтекст еще один содержательный элемент – образ дальнего собеседника, незримо присутствующего. Больше всего на эту роль подходит “читатель в потомстве”, если воспользоваться известным выражением Е. Баратынского (“И как нашел я друга в поколенье, / Читателя найду в потомстве я”).
Выделенные, как бы подчеркнутые автором элементы составляют последовательно-содержательный ряд: время – ветром разметая – ненужный ком – скажите так – роща золотая – березовым языком.
Помня, что ключ к этому шифру (образ-иероглиф: Человек-дерево) спрятан в последнем двустишии лирического монолога (“Как дерево роняет тихо листья, / Так я роняю грустные слова”), мы уже можем попробовать прочитать зашифрованное послание, то, о чем поэт не решается сказать вслух, о чем мыслит “тенями мыслей”. Вот как примерно выглядит после расшифровки послание Есенина в будущее:
Моим согражданам, “ловцам вселенной”, мнится: стихи, на березовом языке сложенные, не созвучны Великой Эпохе. По их планетарной логике, это мусор истории, ненужный суровому времени ком. На то лишь и годный, чтобы сгрести да разметать ветром. Но это ложный рев-приговор – истина откроется. И первыми, кому откроется… будете вы, читатели в потомстве. А когда придет пора открыть ее всем россиянам, скажите так… Скажите им так… что роща золотая, “в могучей своей красоте”, стоит, где стояла – “среди долины ровныя, на гладкой высоте “. По весени распуская, По осени сбрасывая лист…
И так скажите… что березовая сия опада, сия золотая словесная груда – не ушедшая в кабак контрреволюция и не застрявший в пути избяной обоз, а золотой запас поэтической России – “все, что зовем мы родиной”.



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (Пока оценок нет)
Loading...

Анализ произведения цифры.

Анализ стихотворения “Отговорила роща золотая” Есенина С. А

Categories: Анализы стихов