Краткое содержание рассказа “Гамбринус” Куприна А. И

“Так называлась пивная в бойком портовом городе на юге России. Хотя она и помещалась на одной из самых людных улиц, но найти ее было довольно трудно благодаря ее подземному расположению.
Вывески совсем не было. Прямо с тротуара входили в узкую, всегда открытую дверь. От нее вела вниз такая же узкая лестница в двадцать каменных ступеней, избитых и искривленных многими миллионами тяжелых сапог. Над концом лестницы в простенке красовалось горельефное раскрашенное изображение славного покровителя пивного дела, короля Гамбринуса…”
На стенах были примитивные, почти неразличимые от дыма и сырости, картины, где все пили пиво: рыцари, крестьяне, даже лягушки.
“…Вместо столов были расставлены на полу, густо усыпанном опилками, тяжелые дубовые бочки; вместо стульев – маленькие бочоночки. Направо от входа возвышалась небольшая эстрада, а на ней стояло пианино. Здесь каждый вечер, уже много лет подряд, играл на скрипке для удовольствия и развлечения гостей музыкант Сашка – еврей, кроткий, веселый, пьяный, плешивый человек, с наружностью облезлой обезьяны, неопределенных

лет”.
При нем всегда была маленькая беленькая собачка Белочка.
Сашка и буфетчица мадам Иванова казались вечными. Многое менялось – они оставались на своих местах.
В “Гамбринус” заходили моряки самых разных национальностей: и турки, и персы, и греки, и итальянцы. Многие не знали, как называется кабак, и говорили просто: “Пойдем к Сашке!”
Днем, когда народу еще не было, Сашка по просьбе мадам Ивановой играл что-нибудь свое.
“Со струн Сашкиной скрипки плакала древняя, как земля, еврейская скорбь, вся затканная и обвитая печальными цветами”. К десяти-одиннадцати вечера Гамбринус был полон.
Не было такой мелодий, которую не мог бы сыграть Сашка. Ему заказывали и воровские песни, и итальянские куплеты. Английским морякам он играл гимн “Правь, Британия!” и матросский танец джигу.
Кутили в пивной и воры. “Сашка играл для них особые, воровские песни… Плясать они считали ниже своего достоинства, но их подруги, все недурные собой, молоденькие, иные почти девочки, танцевали “Чабана” с визгом и щелканьем каблуков. И женщины, и мужчины пили очень много, – было дурно только то, что воры всегда заканчивали свой кутеж старыми денежными недоразумениями и любили исчезнуть не платя”.
“Случалось, что в Гамбринусе дрались, и довольно жестоко…
Дрались кулаками, кастетами, пивными кружками и даже швыряли друг в друга бочонками для сидения…
Очень часто Сашкино вмешательство останавливало драку… Может быть, на простые дикие нравы влияла эта кроткая и смешная доброта, весело лучившаяся из его глаз, спрятанных под покатым черепом? Может быть, своеобразное уважение к таланту и что-то вроде благодарности? А может быть, также и то обстоятельство, что большинство завсегдатаев Гамбринуса состояло вечными Сашкиными должниками. В тяжелые минуты “декохта”, что на морском и портовом жаргоне обозначает безденежье, к Сашке свободно и безотказно обращались за мелкими суммами или за небольшим кредитом у буфета.
Конечно, долгов ему не возвращали – не по злому умыслу, а по забывчивости,- но эти же должники в минуту разгула возвращали ссуду десятерицею за Сашкины песни”.
Разразилась Русско-японская война. Сашку призвали. Он пытался объяснить, что ему уже сорок шесть лет, что он призыву не подлежит. Ему ответили: “Пархатый жид, жидовская морда, поговори еще – попадешь в клоповник…”
Белочку музыкант оставил буфетчице.
– Мадам Иванова, вы же смотрите за собачкой. Может, я и не вернусь, так будет вам память о Сашке. Белинька, собачка моя! Смотрите, облизывается. Ах ты, моя бедная… И еще попрошу вас, мадам Иванова. У меня за хозяином остались деньги, так вы получите и отправьте… Я вам напишу адреса. В Гомеле у меня есть двоюродный брат, у него семья, и еще в Жмеринке живет вдова племянника. Я им каждый месяц… Что ж, мы, евреи, такой народ… мы любим родственников…”
Сашка прослужил более двух лет. Он и на войне был музыкантом. Он не погиб, даже не был ранен. Правда, попал в плен, но ему удалось вернуться.
Его возвращению были чрезвычайно рады: “Сашку хватали, бросали под потолок, орали, пили, чокались и обливали друг друга пивом”.
В 1995 году люди были охвачены революционным энтузиазмом. Многие ходили с красными ленточками на груди и требовали у Сашки играть “Марсельезу”.
Но вот в пивную ворвался пристав и замахал угрожающе толстым пальцем:
– Что? Гимны играете? Чтобы никаких гимнов!
– Никаких гимнов больше не будет, ваше превосходительство, – спокойно ответил Сашка.
Утром начался еврейский погром. “Те люди, которые однажды, растроганные общей чистой радостью и умилением грядущего братства, шли по улицам с пением, под символами завоеванной свободы, – те же самые люди шли теперь убивать, и шли не потому, что им было приказано, и не потому, что они питали вражду против евреев, с которыми часто вели тесную дружбу, и даже не из-за корысти, которая была сомнительна, а потому, что грязный, хитрый дьявол, живущий в каждом человеке, шептал им на ухо: “Идите. Все будет безнаказанно: запретное любопытство убийства, сладострастие насилия, власть над чужой жизнью “.
В дни погромов Сашка свободно ходил по городу со своей смешной обезьяньей чисто еврейской физиономией. Его не трогали. В нем была та непоколебимая душевная смелость, та небоязнь боязни, которая охраняет даже слабого человека лучше всяких браунингов. Но один раз, когда он, прижатый к стене дома, сторонился от толпы, ураганом лившейся во всю ширь улицы, какой-то каменщик, в красной рубахе и белом фартуке, замахнулся над ним зубилом и зарычал:
– Жи-ид! Бей жида! В кррровь!
Но кто-то схватил его сзади за руку.
– Стой, черт, это же Сашка. Олух ты, матери твоей в сердце, в печень…
Каменщик не тронул музыканта, но схватил Белочку и разбил ее голову об асфальт.
“Какие-то разнузданные люди в маньчжурских папахах, с георгиевскими лентами в петлицах курток, ходили по ресторанам и с настойчивой развязностью требовали исполнения народного гимна и следили за тем, чтобы все вставали…
Однажды они вдесятером пришли в Гамбринус и заняли два стола. Они держали себя самым вызывающим образом, повелительно обращались с прислугой, плевали через плечи незнакомых соседей, клали ноги на чужие сиденья, выплескивали на пол пиво под предлогом, что оно не свежее. Их никто не трогал. Все знали, что это сыщики, и глядели на них с тем же тайным ужасом и брезгливым любопытством, с каким простой народ смотрит на палачей. Один из них явно предводительствовал. Это был некто Мотька Гундосый, рыжий, с перебитым носом, гнусавый человек – как говорили – большой физической силы, прежде вор, потом вышибала в публичном доме, затем сутенер и сыщик, крещеный еврей “.
Он потребовал от Сашки исполнения гимна.
Но Сашка выдернул руку и сказал спокойно:
– Никаких гимнов.
– Что? – заревел Гундосый. – Ах ты жид вонючий!
Сашка наклонился вперед, совсем близко к Гундосому, и, весь сморщившись, держа опущенную скрипку за гриф, спросил:
– А ты? Я жид вонючий. Ну хорошо. А ты?
– Я православный.
– Православный? А за сколько?
Весь Гамбринус расхохотался. Приспешники Гундосого попытались напасть на скрипача, но “мощная стена окружила Сашку и закрыла его. И та же стена вынесла людей в папахах на улицу. Но спустя час, когда Сашка, окончив свое дело, выходил из пивной на тротуар, несколько человек бросилось на него. Кто-то из них ударил Сашку в глаз, засвистел и сказал подбежавшему городовому:
– В Бульварный участок. По политическому. Вот мой значок.
Теперь вторично и окончательно считали Сашку похороненным…
Через два месяца на его месте сидел новый скрипач (между прочим, Саш-кин ученик), которого разыскал аккомпаниатор”.
Но Сашка вернулся, и все увидели, что его рука повреждена, скрючена – от побоев.
Что же, “Чабану” теперь конец? “Но Сашка здоровой рукой вынул из кармана какой-то небольшой, в ладонь величиной, продолговатый черный инструмент с отростком, вставил этот отросток в рот и, весь изогнувшись налево, насколько ему это позволяла изуродованная, неподвижная рука, вдруг засвистел на окарине оглушительно веселого “Чабана”.
Все пустились в пляс.
“И, может быть, даже сам старый, ноздреватый, источенный временем Гамбринус пошевеливал бровями, весело глядя на улицу, и казалось, что из рук изувеченного, скрючившегося Сашки жалкая, наивная свистулька пела на языке, к сожалению, еще не понятном ни для друзей Гамбринуса, ни для самого Сашки:
– Ничего! Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все победит”.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 оценок, среднее: 5.00 из 5)




Сострадание сочинение рассуждение 15.3 по тексту.
Краткое содержание рассказа “Гамбринус” Куприна А. И

Categories: Краткие изложения